Бескорыстные рыцари оперного искусства

 В предыдущем рассказе про китобоев вы видели меня без галстука и вообще в телогрейке, такие были обстоятельства и времена. Здесь же мне придется предстать пред вами в более цивильном одеянии, поскольку речь пойдет об искусстве. Вот посмотрите: это я в 1958 году, перед защитой диплома на тему того самого китобойца. А рядом со мной – познакомьтесь, моя жена, Галя Соколова, в то же самое время и по тому же поводу. Она училась вместе со мной и тоже ездила тогда на Дальний Восток, но в другое место – на Сахалин.

 

Почему я заговорил о ней – потому что именно она будет в центре этого рассказа, и я мог бы ограничиться только её фотографией. Но я был непосредственным участником тех событий, и поэтому без всякого смущения «примазываюсь» рядом.

Собственно, примазываться с самого начала не было нужды. Галя любила петь и имела хороший голос, а я любил играть и к тому времени умел это делать. Поэтому мы с первого же курса вместе выступали на всех вечерах самодеятельности, исполняя популярные арии, романсы и эстрадные песни. Сохранилась одна фотография тех времен, вечер, посвященный десятилетию судостроительного факультета.

 

Теперь перенесемся лет на десять вперед. Сцена из оперы «Царская невеста». Опричник Григорий Грязной, влюбившийся в Марфу, невесту его товарища и будущую царскую невесту, обдумывает план завоевания её сердца. Его любовница Любаша видит его охлаждение к ней и входит к нему в горницу, чтобы объясниться. - Зачем ты? - грозно вопрошает Григорий. – Я спросить тебя хотела, пойдёшь ли ты к заутрене? – робко отвечает Любаша.

 

Где это происходило? В те годы в Москве было два самодеятельных оперных коллектива: один в Центральном Доме Культуры Железнодорожников (ЦДКЖ, на площади трёх вокзалов), и второй в Клубе им. Чкалова (на ул. Правды), принадлежавшем большому «почтовому ящику», где тоже был отличный зал с оборудованной театральной сценой и студийными помещениями. Так вот, во втором из них.

Роль Грязного исполнял Филипп Грузинский, обладатель красивого сильного баритона. В своё время его много раз приглашали на профессиональную сцену, но он предпочитал работать конструктором в бюро Ильюшина и при этом в своё удовольствие петь главные оперные партии, сначала в ЦДКЖ, а затем в Клубе им. Чкалова. В жизни это был тихий, приятный, улыбчивый человек, но на сцене он преображался до неузнаваемости. Когда на первой галиной репетиции, еще без костюмов и грима, он в полную силу своего голоса обратился к ней с этим «Зачем ты?», она от неожиданности растерялась и некоторое время не могла произнести ни слова. – Ты знаешь,- рассказывала потом мне она, - я в то мгновение подумала: и в самом деле, зачем я?  Но потом всё пошло хорошо, и они много лет с удовольствием встречались на сцене и в жизни. На следующем снимке вы видите, как Любаша пытается вернуть любовь Григория, которому она отдала себя всю без остатка.

А здесь Кармен (Галя) провожает восторженным взглядом Эскамильо (Грузинский), который только что пропел свою знаменитую арию и направляется на арену.

Галя тоже работала конструктором и тоже на авиационном предприятии. Там, в местном Доме Культуры она познакомилась с преподавателем вокала Вероникой Александровной Никитиной, ставшей её первым учителем. Это было большой удачей, так как Вероника Александровна была человеком необыкновенным. Она закончила консерваторию перед самой войной, и её  концерты в первые годы проходили в госпиталях и прифронтовых зонах. Потом она много лет работала иллюстратором в консерватории.

В наше время есть  компакт-диски, на которых записана вся мировая музыка, много уже есть и на Ютюб, а тогда ничего этого не было, и музыку на лекциях демонстрировали живые музыканты-иллюстраторы. Помню, даже в музыкальной школе, где я учился, две пианистки играли нам в четыре руки 40-ю симфонию Моцарта. В отличие от оперного или концертирующего певца, имеющего в работе сравнительно ограниченный репертуар, певцу-иллюстратору приходилось исполнять необыкновенно много различной музыки, и Вероника Александровна не раз демонстрировала свои широкие познания и великолепную память. Кроме того, присутствуя на индивидуальных занятиях консерваторских профессоров, она приобрела дополнительные познания в области педагогики вокала и сценической техники.

Музыке Галя в детстве не училась и учиться так и не захотела, хотя дома у нас были для этого все условия. Но вокалом занималась усердно, всё на слух, так и не зная ни одной ноты. Естественно, дома я помогал ей разучивать все более сложный репертуар, она стала выступать на заводской сцене. Вот как проиллюстрировал это однажды один из её сотрудников:

Наконец, наступил день, когда Вероника Александровна предложила Гале попробовать свои силы в опере, благо здесь, совсем рядом, в клубе Чкалова совсем неплохой оперный коллектив. - В опере? Да об этом можно только мечтать! Но как исполнять целый спектакль, не зная нот, и вообще... – Вы там будете не одна такая, и я уверена – будете из лучших, - ответила Вероника Александровна, - я свожу вас туда и представлю. Но для этого надо сначала выучить целиком хотя бы одну оперу. А вы нам в этом поможете, - добавила она, обращаясь ко мне. Так я стал на много лет «внештатным» членом оперного коллектива, пройдя насквозь вместе с Галей клавиры нескольких опер, побывав на всех спектаклях как зритель и за кулисами. За это время я узнал об опере много такого, о чем раньше и не думал, хотя на слух музыка этих опер была мне знакома.

Насчет «прошел клавиры насквозь» - я не оговорился. В самодеятельной опере все хотели быть на ведущих ролях, для этого туда и ходили. И все, кто эти роли выучивали, их получали, но – по очереди. А на других спектаклях исполняли роли второго плана. Поэтому все должны были знать всю оперу, все ансамбли. И хора отдельного тоже не могло быть, участвовали все. Иногда приходилось исполнять сразу несколько вспомогательных ролей, с переодеванием. Ввиду недостатка «кадров» даже режиссер Валентина Федоровна обычно наряжалась в кого-нибудь, продолжая одновременно руководить спектаклем. И случались накладки. Однажды в «Снегурочке» она в роли отрока должна была выйти на сцену и произнести буквально одну фразу. Но, как говорят, аккорд грянул, а Валентины Федоровны нет. Галя в это время стояла за сценой, наряженная Лелем. Она знала фразу отрока, и, понимая, что в таком виде выйти на сцену нельзя, пропела эту фразу из-за сцены. Всё благополучно покатилось дальше, а Валентина Федоровна, услышав издалека Галин голос, которого здесь не должно было быть, быстро появилась и с испугом спросила: - Вы что, выходили на сцену?

«Снегурочка» была первой галиной оперой. Особой конкуренции или антагонизма, какой бывает в профессиональных коллективах, в самодеятельной опере не было, так как все были равны. Однако, встретили Галю поначалу с некоторым напряжением, видимо оттого, что она сразу претендовала на одну из главных ролей. И случайно это было, или нет, но на первом же выступлении её ожидало серьёзное испытание. Первая песня Леля, распевная, в стиле русской народной песни, исполняется без сопровождения. Только между куплетами небольшие музыкальные вставки. Всё прошло хорошо, Галя умела точно держать тональность. А следом – сразу вторая песня Леля, подвижная, с красивым музыкальным сопровождением. Так вот этого сопровождения не последовало. Не появилось оно и после первого куплета, и Галя спела всю песню опять же а капелла. Что же произошло? Спектакль шел под фортепиано, и в этом месте клавира два листа были вырваны и вставлены где-то в конце. Но в дальнейшем такого больше никогда не повторялось.

Итак, все артисты были любителями, приходили на репетиции после работы. Это были люди разного возраста и разных профессий. Была и портниха, была и начальник станции метро «Белорусская», и главный инженер проекта, и всех их объединяла любовь к этому непростому искусству оперы. Если же в спектакле предусматривались танцы или номера с участием детей, то это с удовольствием исполняли соответствующие студии клуба. А обслуживали их всех профессионалы - сотрудники клуба: режиссер, дирижер, концертмейстеры, преподаватели вокала, хореографы, художники, костюмер, осветитель. Гримера приглашали перед спектаклем, кажется, из Малого театра. Держать свой оркестр клуб не мог, но иногда удавалось собрать его из студентов консерватории. И печатали совершенно настоящую афишу, вот посмотрите на одну из них.

На роль Кармен претендовали, как вы видите, целых шесть человек. Галя указана последней, так получалось по алфавиту. Но реально эту партию пели по очереди только двое: Галя и Вера Коровянская, та самая, которая начальник станции метро. Остальные или не были достаточно готовы, или просто побаивались. Но на репетиции и спектакли приходили все, работы хватало.

Что такое опера? Знаем с детства: драма – где все говорят, опера – где все поют, оперетта – где и говорят, и поют. И большинство людей оперу так и воспринимают: музыка и пение. И подкрепляется это тем, что оперу вполне можно слушать в аудиозаписи, и это даже ещё лучше, чем с балкона в театре: по крайней мере все слова слышно. Конечно, в театре декорации, костюмы, но это зрелищная часть, которая с музыкой и пением, вообще говоря, не связана.

Кстати, о словах: многие слушатели хорошо запоминают оперные мелодии, а слова – так, местами. А если иностранная опера исполняется, как сейчас принято, на языке оригинала, то никаких слов, считайте, нет вообще, они никому не понятны (кроме знающих этот язык в совершенстве), а титры, которые показывают над сценой, дают лишь общее представление о происходящем. Говорят, что только на языке оригинала опера звучит «правильно», и это верно, но только для «страны оригинала». Во всех же других странах непонятный текст превращается в красивую, хорошо звучащую бутафорию, или, лучше сказать- бижутерию.

Тогда зачем же это делается? Ведь мы помним, что в России иностранные оперы шли в переводе, и это было лучше, потому что широкая публика их понимала. Для артистов текст оригинала был бесполезен, так как за границу их тогда не выпускали. А сегодня они выучивют иностранный текст, где отделаться полностью от акцента  не могут, и носителю этого языка слушать их бывает неприятно. Но, к сожалению, это именно так, и так и будет, потому что исполнение на языке оригинала просто необходимо гастролирущим артистам. В любой стране они будут петь, к примеру, «Кармен» по-французски, а иначе им пришлось бы изучать все основные мировые языки.

И последнее, о чем надо сказать, говоря об опере – это артисты на сцене, которые не только, конечно, поют, но и что-то делают. В некоторых операх, в зависимости от стиля и постановки, они вообще статичны, поют, неподвижно глядя в зал и перемещаются по минимуму. В других они пытаются что-то изображать, более или менее успешно. Но это мало кого волнует, если у певца хороший голос. Если же голос отличный, то ему открыта дорога на все оперные площадки, даже если он и неуклюж на сцене. И в этом есть резон, ибо люди приходят слушать оперу.

Но, с другой стороны, приходят и смотреть тоже, иначе зачем идти в театр, лучше послушать запись со знаменитым артистом. Чувствуете, начинаем крутиться на одном месте. И это значит, что пора все-таки четко определить, что такое опера. Вот наилучшее, что я когда-либо прочитал: опера – это драма, исполняемая певцами и музыкантами. Такое определение напрягало многих, с кем мне приходилось говорить на эту тему, в том числе и профессиональных музыкантов-инструменталистов. Потому что на первом месте здесь стоит слово драма, а не пение и музыка. И это предполагает, что опера должна исполняться артистами совершенно таким же образом, как и драма не музыкальная. И для этого артисты должны в совершенстве владеть такими приемами актерского мастерства, как мимика, жест, пластика движения в пространстве сцены.

В 1964 году в Москву впервые приехала труппа миланского театра Ла Скала. Простому человеку достать билет было сложно, но Гале повезло: в профкоме, зная об её увлечении, презентовали ей один билет на «Богему». Из театра она вернулась чрезвычайно взволнованной, подобного раньше видеть не приходилось. - Ты знаешь, - рассказывала она мне, - это было такое живое, гармоничное действо, что совершенно забывалось о том, что они поют.

Представляете, забывалось о том, что они поют, хотя все были вокалистами мирового уровня! Это был опыт абсолютного погружения в оперу. Почти абсолютного, потому что слова все-таки оставались непонятными.

Все это хорошо знала и понимала Вероника Александровна, галина наставница. Она терпеливо учила её петь «от слова» и сопровождать это соответствующим выражением лица и тела. Результаты были впечатляющими, я уже знал это по опере «Царская невеста», но главное ожидало меня впереди. Галя готовилась к первому выступлению в роли Кармен, и мы с ней часто дома прогоняли отдельные номера. При этом она никогда не пыталась что-то «изображать», пела всё скромно, по-деловому. И на репетициях, насколько мне было известно, она драматически не выкладывалась, в противоположность многим. Только однажды она мне со смехом рассказала случай, который напомнил её давний эпизод с Грязным, так напугавшим её своим «Зачем ты?».

Галиным партнером в роли Хозе должен был быть Николай Терехин, обладатель красивого тенора. Между прочим, в жизни он заметно заикался, но на сцене бывал великолепен. Вот посмотрите на него: после драки работниц на фабрике он, по приказу лейтенанта, связал ей руки (видите сзади кончик веревки?) и должен отвести её в тюрьму. Но Кармен успевает быстро влюбить его в себя и обещает свидание в таверне в обмен на возможность побега.

 

Николай знал, что Галя разучивает роль Кармен, и периодически подсмеивался над ней: дескать, эта роль тебе не по зубам. И вот первая репетиция, в студийной комнате. Сцена в таверне, Кармен уже там и встречает Хозе возгласом «Наконец, и ты!».  Галя пропела это в полную силу и с соответсвущим «выражением лица». Это оказалось для него настолько неожиданным, что у него буквально, как выразилась Галя, челюсть отвисла, и он не сразу смог собраться, чтобы продолжать.

Перед спектаклем я не замечал, чтобы Галя волновалась; напротив, она казалась спокойной и сосредоточенной. Я же ощущал беспокойство – уж очень образ Кармен отличался от неё самой в жизни. Но когда она последней, после всех работниц появилась на ступенях табачной фабрики и, окинув взглядом толпу ожидавших ее восторженных молодых людей, пропела с вызовом и превосходством своё «Вас когда полюблю? Быть может, никогда, иль завтра, друзья», я был поражен: это был совершенно не знакомый мне человек, это была Кармен, свободная и смелая, с «взглядом дерзким и наглым» по словам самого Хозе. Но - без излишней вульгарности или грубости. Не похожая на других Кармен, которых мне приходилось видеть до или после.

Хозе оказался на высоте, и вся труппа играла увлеченно и слаженно. И я впервые почувствовал себя полностью погруженным в действие, с таким же чувством, о каком Галя рассказывала мне после «Богемы». Но, об этом хватит, посмотрите вот только еще одну фотографию: Кармен уговаривает Хозе уйти вместе с ней к контрабандистам.

 

Конечно, многие, читая всё это, думают: сказки нам рассказывает, тем более, что пишет о своей жене. Какое там может быть «высокое искусство» в самодеятельной опере? Но – на Галю ходили. Это были, в основном, люди пожилого возраста, которые звонили в клуб, чтобы удостовериться в её участии в спектакле. И потом, у меня есть доказательство моей беспристрастности. Я бы даже сказал – документ.

Однажды, накануне спектакля «Кармен» с Галиным участием Николай Терехин заболел. Второй Хозе тоже по каким-то причинам был недоступен. Единственный выход - позвонить в Музыкальный театр Станиславского и попросить о помощи. За час до начала спектакля на сцене появился солист театра Вячеслав Осипов. Вот посмотрите на него, это последние мгновения оперы, он уже ударил ножом Кармен и через секунду она окажется на земле, а он, сам потрясенный, произнесёт своё последнее «Арестуйте меня....Ах, Кармен, я тебя обожаю!»

 Впоследствии Осипов приобретет репутацию одного из лучших исполнителей роли Хозе и получит приглашение на десять лет играть эту роль в берлинском театре Комише Опер. А тогда он, еще молодой человек, согласился поиграть вечер с самодеятельностью, деньги никогда не лишние. Галю об этом никто не предупредил, и она даже морально не успела подготовиться. Итак, без репетиции, без ничего. Она мне потом рассказывала: познакомились, вышли на сцену, Вячеслав попросил в общих чертах объяснить нашу «географию» - кто откуда выходит, где стоит. Но это ж целая опера. Я неопределенно развела руками, и тут мы с ним друг другу улыбнулись: ладно, всё по ходу действия. Он был профессионалом и, видимо, сразу понял, что я тоже не новичок. 

Спектакль прошел совершенно гладко. Чем дальше, тем все более было заметно, что ему приятно и легко играть с этой необычной Кармен, чего он, конечно, совершенно не ожидал. В один момент по ходу действия он вдруг подхватил её на руки и унёс за сцену – так делали у них в театре. А после спектакля публично расцеловал.

Я расспрашивал её, как она пришла к такому рисунку роли. Были ли это всё указания со стороны, или... Она ответила, что со стороны – так, самую малость, а часто даже и вопреки. Она сама продумывала в голове весь спектакль, каждую фразу, интонацию, движение. Для этого нужно было время, свободное от работы, семьи, и представьте – она находила это время в метро при поездках на работу и обратно. Я пытался также понять, играла ли она, как бы, по системе Станиславского, или же Мейерхольда. Сама она в таких терминах не мыслила, но к чему я пришел - она, безусловно, входила в роль, и в то же время сохраняла трезвый контроль за собой и окружающим.

Руководитель драматического коллектива клуба часто заходил в оперную студию, бывал на спектаклях. Он неоднократно предлагал Гале главные роли в различных пьесах, но она всегда вежливо отказывалась. Драма без музыки, без пения её не увлекала, только опера приносила ей ощущуние полноты жизни.

И последний мой рассказ – о том, как Галина находчивость спасала однажды один очень важный спектакль. Это была «Иоланта» в совместной постановке театра Станиславского и Клуба им. Чкалова, так называемый шефский спектакль. Вот посмотрите афишу:

 

Большинство солистов были самодеятельные артисты, всё остальное – от театра. Репетиции вёл дирижер Владимир Есипов, он же должен был дирижировать и спектаклем. Однако, незадолго до генеральной репетиции Есипов куда-то уехал, и её проводил Дмитрий Китаенко. В день спектакля Есипов вернулся, но в театре такое правило: спектаклем дирижирует тот, кто проводил генеральную репетицию. Итак, Китаенко встал за пульт, а Есипов уселся в зале наблюдать, что из всего этого получится.

Его волнение было не напрасным, зал был полон. Вот короткое оркестровое вступление, занавес открывается, на сцене прекрасный сад и в нём Иоланта, её кормилица Марта и две подруги, Бригитта и Лаура (Галя). Они должны исполнить речитатив, довольно сложно вплетающийся в ткань непрерывно льющейся музыки. На репетициях всё получалось, но здесь происходит осечка. Первой должна вступить Марта, но в нужный момент она молчит. Следом за ней молчит и Иоланта. Ступор. Побледневший Есипов вскакивает с места и бежит за кулисы на помощь. В это время Китаенко даёт знак музыкантам играть с предыдущей цифры, но всё повторяется: Марта не начинает, Иоланта не подхватывает. Тогда дирижер принимает решение не останавливаться, надеясь, что кто-нибудь «вскочит на ходу». И это делает Галя. Вот очередь доходит до подруг, и она тихо говорит: - Зоя, давай!

Когда через мгновение запыхавшийся Есипов появился между кулисами, опера уже шла, и никаких накладок больше не было. В зале почти никто ничего не заметил. В антракте хористы и артисты второго плана с интересом расспрашивали самодеятельных солистов – кто вы, и где учились, и многие ответы их просто поражали. А в конце, как и положено, была овация, цветы, корреспонденты. Вот одна из фотографий:

Из тех, кто вам уже знаком, вы видите Галю (Лаура) и Николая Терехина (Водемон, крайний слева). На следущий день в одной из московских газет появилась заметка о спектакле. Имена некоторых самодеятельных артистов, в том числе и Гали, в ней не упоминались. Оказалось, корреспондент принял их за артистов театра.

С тех пор прошло много лет. Сегодня, насколько мне известно, в Москве нет ни одной самодеятельной оперы. ЦДКЖ используется как театрально-концертный зал, в бывшем клубе Чкалова – казино. Советская власть, конечно, не вернётся, но меценаты, я уверен, появятся, и они дадут возможность снова выйти на сцену рыцарям оперы, поющим не за деньги, а из любви к этому непростому и прекрасному виду искусства.

Иосиф Бененсон

Апрель 2011 г.

Китобои и китобойцы

В 50-е годы в число парадных меропрятий, получавших освещение на первых полосах советских газет и в кинохронике, входили проводы и встречи китобойной флотилии «Слава». В Одессе, где базировалась флотилия, это бывали праздничные дни, и всё это некоторым образом отразилось даже в известной оперетте И. Дунаевского «Белая акация»: девушка Тоня, роль которой исполняла тогда несравненная Татьяна Шмыга, работала радистом на китобойце.

Чтобы всем было понятно, китобоец – это судно-охотник за китами, порядка 40-60 метров в длину, т.е. небольшое по сравнению с базой, представлявшей из себя плавучий завод по разделке и переработке китов. С плавбазой «Слава» в составе флотилии работало до восьми китобойцев. И всех, кто на судах флотилии уходил на промысел в далекие воды Антарктики, называли китобоями.

В последние десятилетия китобойный промысел был приостановлен международной конвенцией, и всё это ушло в историю. И чем дальше от нас любая история, тем больше, как мы знаем, появляется людей, желающих о ней написать как знатоки или очевидцы.

Недавно я решил посмотреть, много ли есть на интернете об истории китобойного промысла в России. Оказалось – немало; правда, часто они повторяют друг друга. Что я заметил - когда дело доходит до описания технических деталей охоты на кита, появляются множественные несуразности, например, гарпун весит 100 кг (в самом деле гораздо меньше), или собирались вести стрельбу при шторме 9 баллов (даже не смешно). Это явно говорит о том, что авторы сами этого не видели, и, возможно, вообще не бывали на промысле. И тут я подумал: а ведь я был, всё видел, и даже... трогал. И надо бы рассказать об этом, пока ещё жив. Тем более, что у меня сохранилось несколько фотографий с места событий.

Вот как это было. Учился я на корабельного инженера, и весной 1957 г. надо было выбрать тему дипломного проекта, к которой обычно привязывалось и место преддипломной практики. Когда я увидел в предложенном списке «Китобойное судно для Дальнего Востока», то сразу испытал приятное волнение. Я знал, что в Беринговом море работала другая советская китобойная флотилия, «Алеут», и сам этот объект, и далекое путешествие туда обещали много интересного.

Так всё и получилось. Самолёт студентам не оплачивали, но это и к лучшему: неделя на поезде от Москвы до Владивостока, через всю Россию, по рельсам и по карте – это было здорово. Дальше предстоял путь на танкере через Японское море, пролив Лаперуза, Охотское море, один из Курильских проливов и затем на север к Командорским островам, где тогда вела промысел флотилия. Танкер этот был один из тех, которые совершали регулярные рейсы к «Алеуту», доставляя на плавбазу мазут и забирая обратно в тех же танках (после их очистки и пропарки) китовый жир. Обеспечивали они также и пополнение запасов продовольствия, запчастей, иногда замену отдельных членов экипажа, ну и, конечно, привозили посылки от родственников, но об этом потом.

Путь от Владивостока до «Алеута» занимал обычно около четырех дней. Но в этот раз всё пошло не так. Сначала после недолгого плавания при совершенно спокойном море обнаружилась неисправность двигателя. Пришлоь зайти в Находку, где оказалось, что ремонт будет не быстрый. Поставили борт-о-борт другой танкер и перелили в него всё из нашего. Пошли дальше. А дальше, в Охотском море разразился сильнейший шторм, там такое бывает даже и летом. Смотреть при этом на море из ходовой рубки – зрелище необыкновенное. Танкер сам по себе большой, ходовая рубка на большой высоте, и трудно поверить, пока сам не увидишь, что «на девятом валу» нос целиком зароется в волну и она прокатится через всё судно, ударив в иллюминаторы рубки, как бы прямо в лицо. Или увидеть встречное судно на вершине волны, когда корма совершенно оголяется и гребные винты крутятся вхолостую.

Но опять случилось непредвиденное: во время шторма был поврежден упорный подшипник гребного вала, а это значит: стоп машина, хода нет, судно разворачивается бортом к волне и превращается в неуправляемый поплавок. Буксир подошел спустя полдня, всё это время я сидел в каюте, поглядывая на иллюминатор, который то уходил глубоко под воду, то выныривал и смотрел высоко в небо. Буксир привел нас в Петропавловск-Камчатский, где за день был сделан необходимый ремонт, а мне представилась возможность сойти на берег и осмотреть одну из окрестных сопок. Как говорят, не было бы счастья, да несчастье помогло: благодаря этим двум авариям я познакомился с двумя великолепными бухтами – в Находке и Петропавловске. Остаток пути прошел без приключений. Флотилия в это время встала на рейде около острова Медный (меньший из Командорских островов) и устроила выходной день с выходом на берег, благо в посылках было, в основном, спиртное. Выпивали китобои хорошо, но без каких бы то ни было эксцессов.

На «Алеуте» меня зачислили матросом, и мне пришлось принимать участие во всех обычных работах палубной команды: швартовка, постановка на якорь, перегрузка, уборка. Но были и особенности. В один из первых дней на палубу по кормовому слипу затащили кашалота (хвостом вперед) и начали его разделку. Я попросил сфотографировать меня рядом с китом. 

Раздельщики орудовали фленшерными ножами – в виде секиры на длинной палке, и вначале сделали два параллельных надреза от головы до хвоста и два коротких по концам, на глубину, как оказалось, толщины жирового слоя. Потом ближе к голове между надрезами сделали квадратное отверстие, зацепили за него гак (крюк) грузоподъёмной стрелы и, скомандовав «вира», аккуратно отделили первую полосу жира, как шкурку банана. Так полоса за полосой «раздели» всего кита, порезали полосы на куски и сбросили их в палубные люки жиротопных котлов. В течение этого времени палуба оставалась сравнительно чистой.

Но дальше последовала разделка туши, а это – мясо, кости, палуба стала покрываться кровью и слизью, что само по себе и ничего, но становилось скользко. Теперь представьте себе, что палуба не горизонтальна, т.е. имеется крен, а так было почти всегда, когда была напряженная работа и шел кит за китом, т.к. одни котлы и цистерны заполнялись, другие опорожнялись, и у механиков не было времени, чтобы переливом других цистерн быстро выравнивать крен. И если надо было перейти по палубе с борта на борт, то под горку – легко, встал и поехал. Но обратно – только держась за что-нибудь, и поэтому часто в обход, и падать не рекомендуется, потом долго отмываться.

Однажды меня вместе с другим матросом высадили на берег, чтобы набрать чистого песка для пожарных ящиков. Было это в бухте Северная-Глубокая, на восточном камчатском побережье, куда «Алеут» зашел для пополнения запасов пресной воды. Бухта эта действительно глубокая, вот посмотрите: плавбаза стоит кормой почти у самого берега.

 

Вы, наверно, заметили большую трубу, из которой валит черный дым? Это потому, что «Алеут» был пароходом, в буквальном смысле слова, и все его китобойцы – тоже. Они были построены еще в начале прошлого века, за границей, и первоначально работали на угле, Позднее топки переделали под мазут. Чего до этого мне не приходилось видеть, так это палубных механизмов с паровым приводом. Оказалось, лебедки, шпили, механические пилы для разделки туш были весьма компактны и работали они – ну просто великолепно, как часы, с характерным пристуком.

Набрав нужное количество песка, мы с товарищем осмотрелись. Рядом впадала в залив неширокая речка, вытекавшая из ущелья остроконечных скалистых гор. Хотя был уже август, у подножия гор еще были остатки снега. Против течения шел на нерест непрерывный плотный косяк лосося (какого вида – не помню). Немного повыше река была перегорожена крупноячеистой, как гамак, сетью, в которой застряли несколько рыбин. И полная тишина. Неизвестно откуда появился чукча, молча достал и протянул нам большую рыбу. Баркас всё не приходил, и так как у нас было свободное ведро и спички, мы решили сварить рыбу на костре. Но соли не было ни грамма, так что сварить – сварили, а есть не смогли. Лучше взяли бы на борт.

Китобойцы подходили каждый день, с добытыми китами или без них. Так что снаружи я сумел хорошо их рассмотреть, еще находясь на плавбазе. Внешние архитектурные особенности китобойца – задранная к носу линия борта, носовая площадка гарпунёра с установленной на ней гарпунной пушкой, продублированный пост рулевого управления на открытой площадке сразу перед ходовой рубкой, переходной мостик от этого поста к площадке гарпунёра, бочка наблюдателя на верхушке мачты.

 Зачем всё это нужно? Во время охоты на кита всё командование переходит к гарпунёру. Как только наблюдатель сообщает об обнаружении фонтана, гарпунёр перебегает к пушке и голосом подаёт команды рулевому на открытой площадке. Между прочим, у кашалота (а именно они и водились, в основном, в том районе) фонтан совсем небольшой. Вот смотрите прямо вдоль переходного мостика и дальше на воду – как бы небольшое облачко и слева от него угадывается спина кита. Гарпунёр уже на стреме.

 Дело в том, что кашалот относится к разряду зубатых китов, т.е. хищников, и при дыхании воду в себя не набирает. Другое дело усатые киты: зубов у них нет, рот всегда как бы широко открыт и перегорожен частоколом тонких роговых пластин китового уса с пушистой бахромой на краю. При каждом вдохе кит забирает большое количество воды, при этом на бахроме застревает планктон – мелкие рачки и водоросли, которые и являются его пищей. Соответственно и фонтан при выдохе получается мощным и высоким.

Наконец, настал день, когда я перешел на китобоец. Сам этот момент мне хорошо запомнился. Китобоец стоял у борта плавбазы как раз в том месте, где были выпускные отверстия отработанного пара из жиротопных котлов, и когда я спускался на палубу китобойца, он весь был окутан густым желто-зеленым облаком с весьма специфическим запахом. Потом я на это уже не обращал внимания, но по первому разу меня приободрили шутливым замечанием: - Духи «Красная Москва». Название китобойца и меня на нём можно увидеть на следующем снимке.

 Для начала надо мной немного подшутили, предложив мне порулить (не на охоте, конечно, а на переходе). Дело в том, что тяжелое судно, особенно старой постройки, не сразу реагирует на поворот штурвала, как это бывает на автомобиле или на катере. Поворачиваешь штурвал и ничего не происходит, и если имеешь опыт, то знаешь, что надо подождать. У меня такого опыта не было. Поворачиваю штурвал – ничего, я ещё больше поворачиваю, наконец пошло. Вижу, хватит, кручу штурвал обратно, а судно продолжает всё в ту же сторону. Спешно кручу в противоположную сторону... короче, судно рыскает вправо и влево и я никак не могу удержать его на нужном курсе. Матросы смеются, и я с ними. Между прочим, на этом снимке хорошо виден дублирущий пост управления: штурвал, машинный телеграф и переговорная труба. Компас в кадр не попал.

 

Охота на кита в принципе напоминает ловлю большой рыбы: зацепить, самортизировать удары, аккуратно подтянуть, взять на борт. Чтобы зацепить кита на расстоянии, в него стреляют из пушки стальным гарпуном. Посмотрите на следующую фотографию: гарпуны закреплены на стенке рубки; стоящая рядом женщина (повариха на китобойце) позволяет зрительно оценить длину гарпуна – порядка метра семьдесят. Самый верхний конец гарпуна – цилиндрический, с резьбой, на него перед  выстрелом навинчивают конической формы гранату, которая взрывается в теле кита спустя несколько секунд после попадания. При этом взрыв не повреждает резьбу. Ниже видны шарнирно установленные заостренные лапы (их четыре по окружности), стянутые сейчас шпагатом, чтобы не расходились, но в момент взрыва они-таки растопырятся и прочно заякорят гарпун в теле кита. 

 Дальше вниз до самого конца гарпуна– это как бы длинное игольное ушко. Многим в детстве приходилось бросать простейшие дротики, сделанные из штопальной иглы и продетого через ушко обрывка нити. Хвост из нити обеспечивал ориентацию иглы в полете строго вдоль её траектории, острым концом вперед. Таким же образом должен лететь и гарпун, и, следовательно, китлинь – тонкий, но крепкий канат, исполняющий здесь функцию рыболовной лески, должен быть присоединен к концу гарпуна. Однако, возникает проблема: гарпун заряжается в пушку задним концом через дуло, при этом китлинь не должен вместе с гарпуном заходить в ствол (см. следующий снимок).

Проблема решается с помощью упомянутого длинного ушка - прорези вдоль гарпуна, передняя часть которого выступает за пределы ствола. Вот сюда-то и прикрепляется первоначально с помощью скобы конец китлиня (см. следующий снимок – гарпунёр готов стрелять). Как только гарпун полетел, скоба соскальзывает к его концу и остается там на всё время полёта. Метательный заряд гарпуна заряжается сзади, через казенную часть.

 Китлинь предварительно укладываеся на площадке в виде двух аккуратных бухт по обеим сторонам от пушки – по одной бухте на выстрел. Этим обеспечивается его свободая и безынерционная размотка при выстреле. Далеко ли приходится лететь гарпуну? Стрельбу по усатым китам мне увидеть не довелось. Известно, что ближе чем на 40-60 метров они к себе не подпускают, осторожничают, т.к. у них есть хищные враги, например, косатка (кит-убийца). Кашалоты же вели себя совершенно беспечно: иногда мы подходили к ним  на расстояние буквально в несколько метров.

 

Раненный кит совершает сильный рывок, уходя на глубину. То же самое делает и рыба, и если не амортизировать удар, то или порвется леска, или рыба сойдет с крючка, поранив себя. Роль амортизатора там выполняет упругое удилище, а также умелые действия рыболова, вовремя отпускающего катушку. Теперь представим себе, каков же должен быть амортизатор для многотонной туши кита. Ясно, что это должна быть прочная стальная пружина. Но она же должна быть и очень податливой, и, следовательно, очень длинной. Практически эта задача решена следующим образом: на специальной раме уставливаются короткие пружины одинаковой длины с суммарной длиной как у воображаемой длинной пружины. Концы этих пружин объединены канатным полиспастом с подвижными и неподвижными блоками таким образом,  что нагрузка на все пружины одинакова, а их удлинения складываются. Что и требуется. В носовом отсеке китобойца, прямо под палубой установлены два таких амортизирующих устройства, к которым присоединяются коренные концы двух бухт китлиня.

Итак, раненный кит уходил под воду. Судно неподвижно. Люди на палубе распределялись вдоль бортов, чтобы как можно раньше заметить вынырнувшего кита. Здесь начиналось непростое маневрирование с таким расчетом, чтобы кит оказался перед носом, только в таком положении можно, включая лебедку, подтягивать его поближе. Иногда бывало, что кит долго не сдавался, продолжал нырять и его приходилось добивать повторными выстрелами. Между прочим, в процессе вываживания кита гарпуны иногда деформировались. Но не ломались, т. к. их хвостовая часть была сделана из мягкой стали. Потом их выправляли в кузнице на базе и возвращали на китобойцы.

Наконец, сопротивление кита сломлено. Вот посмотрите: кашалот, уже бездыханный, лежит на боку и подтянут к борту. Для того, чтобы продолжать охоту, его придется временно, до вечера, оставить в море. Для этого кита поднадувают сжатым воздухом от компрессора (двое матросов слева) и вонзают в него шест с алюминиевым экраном для облегчения поиска с помощью радара (это готовится сделать матрос справа). К хвосту кита подвязывают линь с буем, чтобы было потом за что схватиться. 

 Иногда вместо экрана ставили просто флаг. 

 Координаты оставленных в море китов записывали и передавали по радио на базу, а там решали – какие из них подберет база, а какие – сам китобоец. Вот посмотрите: «Трудфронт» буксирует на базу двух добытых им китов, хвостами вперед, вокруг каждого хвоста цепная удавка, пропущенная через клюз фальшборта и закрепленная на палубе. Скорость хода, конечно, невелика, но, как говорится, своя ноша не тянет. Кстати, здесь можно увидеть и компас перед штурвалом, который не был виден на другой фотографии.

 Ну, что ещё... Вы, наверно, заметили, какая у кашалота большая, прямоугольная, как чемодан, голова? Внутри неё – спермацет, нежная желеобразная субстанция, которая была очень ценным сырьем для парфюмерной промышленности. Мясо и жир кашалота несъедобны, и использовались для других целей. В голове же усатого кита ничего особенного нет, но зато мясо его довольно вкусное, напоминает говядину, запах только другой. Когда однажды при мне на «Алеуте» забили такого кита, столовая наварила холодца на всю флотилию. Внизу толстый слой рубленого мяса, а на нём ещё более толстый слой студня, лёгкого, почти прозрачного; дунешь слегка и он колышется...

Иосиф Бененсон

Апрель 2011 г.

Как Америка помогала России во время войны

В этой заметке я буду называть Россией всю ту большую страну, которая раньше была Советским Союзом. Это и короче, и как-то сегодня уже привычней на слух.

Так вот, однажды летом 1943 года, на Урале, в эвакуации, мама дала мне бутербродик с сыром незнакомого вида и вкуса: оранжевый, без дырочек, вкус...не помню. На небольшой консервной банке, откуда она его извлекла, слова и буквы были незнакомые. Только по приезде в Америку я узнал, что это был американский чеддер (в Европе чеддер оранжевой краской не подкрашивают), в мою бытность в Москве такого сыра не было, хотя название это я знал. (Однажды на встрече с читателями Валентин Катаев на вопрос о его знакомстве с Маяковским рассказал, что встретил его в Елисеевском гастрономе на Тверской, когда тот покупал чеддер. Значит, в конце 20-х годов чеддер в Россию еще импортировали).

Тем же летом появились американская тушенка, яичный порошок и лярд – белый, мягкой консистенции свиной жир, который, если намазать на черный хлеб и посыпать солью, то оч-чень вкусно. Здесь лярд всегда стоит на полках, в небольших баночках, а тогда он приходил к нам в удлиненных банках сечением примерно 8 х 8 см и высотой порядка 35 см. Из такой же банки я в последний раз ел то, что здесь называется спам, и было это летом 1945 года. А еще были у нас два американских шерстяных солдатских одеяла, отец купил их на толкучке. Под одним из них я спал вплоть до женитьбы.

Это - все то, что я видел и потреблял дома. А на улицах появлялось все больше тяжелых грузовиков Студебеккер (Studebaker US6) и небольших джипов Виллис (Willys MB). Последние были особенно интересны - у нас таких не производилось. В первых советских фильмах времен войны в качестве штабных и командирских машин мы обычно видели эмки (М-1), которые для пересеченной местности совсем не подходили и скоро совсем исчезли.
.
Все мальчишки, конечно, знали, что машины эти были американские, хотя ни по радио, ни в газетах об этом никогда не упоминалось. А чего не знали, так это то, что Студебеккеры использовались не только как транспортное средство на фронте и в тылу, но и для установки на них гвардейских минометов «Катюша». Что знаменитый ас трижды Герой Советского Союза Александр Покрышкин и всё его подразделение летали на самолетах американского производства Белл П-39 Эйркобра. Между прочим, командование убеждало Покрышкина перейти на советские истребители Ла-5 или яковлевские самолеты, но человек он был независимый (и вообще феноменальный, но это отдельная история) и так никогда и не согласился на это, а к концу войны полетал неторое время и на другом американском самолете Белл П-63 Кингкобра.

Между прочим это официальное замалчивание американской помощи (по понятным нам сегодня причинам) уже тогда закладывало основу нынешнего российского антиамериканизма. Например, мальчишки во дворе задавали вам такой вопрос: что берешь - русский серибериешь или американские тухлые котлеты? Конечно оба варианта ответа были не из приятных, это было явное испытание вас на патриотизм. Главное же было в том, что никто американских тухлых котлет никогда и не видел, котлет в Россию американцы не завозили, но это никого не смущало.

На этом краткая «художественная» часть моего рассказа заканчивется. Посмотрим, как всё начиналось, происходило и чем закончилось. 

Война началась в сентябре 1939 года вторжением Германии в Польшу, а уже к июлю 1940 года Гитлер, оккупировав Данию, Бельгию и Францию, начал массированно бомбардировать и обстреливать Англию с близкого расстояния, готовя предполагаемое вторжение. А что же Америка? Начиная с 30-х годов, т.е. со времен Великой Депрессии, у американцев не было охоты, да наверно сначала и возможностей, принимать участие в делах внешнего мира. Однако, такое развитие событий в Европе, да и не только там, а и в Африке, на Ближнем востоке и в Азии, где члены так называемой Оси – Германия, Италия, Япония – стали вести активные наступательные действия, стало всерьез тревожить американцев. Настроения стали меняться в сторону если и не вступления в войну, то хотя бы оказания экономической помощи странам – противникам Оси. Но как? Продвать товары, как это бывает в мирное время? На это у воюющих стран теперь не было денег. И появилась идея дать взаймы.

Понятное дело, для этого надо было сначала «продать» эту идею американскому народу, а потом убедить Конгресс выделить необходимые ассигнования. Президентом тогда был Франклин Рузвельт, и он находил такие простые слова по поводу этой непростой задачи: «Представьте себе, у моего соседа возник пожар и ему бы сейчас очень помог мой садовый шланг. Я не прошу его заплатить мне 15 долларов – стоимость шланга, мне не нужны эти деньги. Я прошу его просто вернуть мне шланг, когда пожар будет потушен». И получилось! В марте 1941 года Конгресс принял известный «Акт о Ленд-Лизе», в числе получателей помощи по которому первоначально были Англия, Франция, затем с июня месяца Россия, с октября - Китай и еще много стран помельче.

Конечно, американское правительство понимало, что на практике всё будет не так просто, как в случае со шлангом: все предметы помощи – продовольствие, вооружение, снабжение – даваемые как бы взаймы, получить назад будет невозможно, и странам-получателям придется расплачиваться потом деньгами. И здесь самое интересное: в Акте о ленд-лизе не оговаривались никакие условия этих последующих выплат! Американцы понимали, что если сразу указывать суммы и сроки, то это начнет рассматриваться сначала правительствами стран-получателей, что займет много времени, а начинать поставки необходимо было прямо сейчас. Особенно в тяжелом положении находилась Англия.


А что происходило в России? К 1942 году Россия потеряла всю Украину, свою основную житницу. Основная часть промышленных предприятий России, которая  до войны находилась западу от Волги, была демонтирована и перевезена на восток, и понадобилось немалое время чтобы заново наладить производство. В первые месяцы войны Россия потеряла больше половины всего своего вооружения. Поэтому американская помощь была, мягко выражаясь, как нельзя кстати. Вот  краткая сводка того, что получила Россия из Америки с 1941 по 1945 год: 3.8 млн. тонн продовольствия, 15 млн. пар армейской обуви, 430 тыс. телефонов и раций, 350 тыс. грузовиков, 50 тыс. джипов, 595 военных кораблей, 20 тыс. самолетов, 7 тыс. танков, 8 тыс. зенитных установок, 130 тыс. пулеметов и других видов оружия, 2.3 млн. тонн стали, 230 тыс. тонн алюминия, а также большое количество боеприпасов, армейских палаток, парашютов, полевых кухонь и другого. Поскольку железные дороги были основным средством передвижения в России, особо следует отметить поставку порядка 2 тыс. локомотивов, т.к. своих локомотивов за годы войны было построено всего 92. 
 
Приведенные выше цифры могут отличаться по разным источникам, но они показывают, насколько всесторонней была американская помощь, причем вместе с военной техникой направлялись и специалисты по ее обслуживанию. Понятно, что весь этот огромный объем грузов (всего 18 млн. тонн) отправлялся сначала морем на советских и  американских судах, в сопровождении военных конвоев. Суда следовали в Мурманск, Архангельск, Владивосток, а также в порты Персидского залива, откуда грузы на автомобилях или по железной дороге переправлялись в Ашхабад и в Закавказье. Любопытная деталь: Америка вступила в войну после неожиданного нападения японцев на военно-морскую базу в Пёрл-Харборе в декабре 1941 года. Естественно, с этого момента американские суда не могли беспрепятственно проходить во Владивосток мимо Японии. Однако Россия, которая была союзником Англии и Америки, не была формально в состоянии войны с Японией вплоть до августа 1945 года, так что даже американские суда с американскими же экипажами, но под советским флагом, могли спокойно пересекать Японское море.

Американские историки сходятся на том, что доля американской экономической помощи была сравнительно невелика – около 15% от всего бюджета России тех лет, и поэтому Россия могла бы выдержать войну и без этой помощи. Но война длилась бы дольше, потерь, которые и так были громадны, было бы еще больше, и победа не была бы такой полной и безоговорочной.
Общая стоимость американской помощи России составила 11 млрд. долларов (порядка 120 млрд. в нынешних деньгах). В 1947 году Америка предъявила России счет на 1.3 млрд. долларов, в ответ на что Россия предложила 170 млн. Америка не согласилась и вопрос оставался в подвешенном состоянии до 1972 года, когда Россия предложила частично «погасить» задолженность путем покупки у Америки пшеницы на сумму 750 млн. долларов. В 2000 году уже новая власть Российской Федерации признала долг в сумме 600 млн. долларов, но выплачен он так и не был. Такова бухгалтерия. Для сравнения – большинство других должников Америки сумели расплатиться до 1960 года.

И конечно общая картина американской помощи была бы неполной, если не упомянуть высадку союзников в Нормандии в июне 1944 года, что сразу оттянуло много германских дивизий с Восточного фронта на Западный. Проезжая по Западной Европе, можно увидеть много американских военных кладбищ, уставленных одинаковыми белыми крестами. Америка не стала отсиживаться в своем затридевятом царстве и помогла всем, кто когда-то питал её эмигрантскими потоками и помогал обрести независимость, защититься от фашистской угрозы.

Иосиф Бененсон


Впервые опубликовано 16 марта 2009 г. в газете "Русский мир", г.Сиэтл.

Интервью с незнаменитостью

Погода стояла жаркая, но в здании аэропорта, как всегда, было прохладно. Жаль только, присесть было негде, для этого надо было бы оказаться в зоне отправления-прибытия, но без билета туда не попадешь. Поэтому я медленно прохаживался мимо багажных каруселей, иногда поглядывая на появлявшихся возле них людей. То же самое делали и другие встречающие.

Лицо одного из них было мне хорошо знакомо – это был известный телеведущий-интервьюёр. Иногда он на ходу как-будто просматривал газету, хотя на самом деле старался прикрыть лицо от встречных взглядов. Иногда доставал телефон и набирал номер; но разговоров я не слышал. И поминутно смотрел на часы. Вдруг я почувствовал, что он шагает рядом со мной, не обгоняя и не отставая. Я остановился – он тоже. Я повернулся к нему – он молча смотрел на меня.

Тогда я сказал: - Здравствуйте! – Он ответил как-то странно: - Очень хорошо... Вы ведь меня узнали, правда? А я вас не знаю, и не говорите мне, пожалуйста, кто вы.

Это меня обидело. - Разумеется, - пробормотал я, - я не артист, не футболист, не политик, и неудивительно, что вас совершенно не интересует моя персона. – Тут он примирительно улыбнулся, коснулся моего локтя и сказал: - Подождите, не всё сразу. Что вы делаете сегодня вечером? Ничего особенного? Тогда вот вам моя визитная карточка, покажете её у входа в Телецентр, и проходите прямо в студию № 8. Я предупрежу охрану. Только, пожалуйста, не опаздывайте, и главное – приходите, не подведите меня! – Голос его звучал очень искренне. Я кивнул.

- Знаешь, - сказал я жене, когда она отделилась от толпы прибывших и мы обменялись поцелуями, - сегодня вечером мне придется оставить тебя дома одну... – она начала хмурить брови, но я продолжал: - ... зато ты сможешь увидеть меня по телевизору. Этот, интервьюёр, который тебе нравится. Во-во. Он только что завербовал меня в массовку и я не смог ему отказать!

Зал был почти полон. Я нашел себе место подальше от подиума. Вскоре появился ведущий и под вступительные хлопки зала остановился перед столом. – Известнейший артист, обладатель многих Оскаров, снявшийся в более чем...- его слова заглушил гром аплодисментов. Выждав паузу, он продолжал: -... внезапно заболел и, к сожалению, не сможет присутствовать на нашей встрече. Врачи говорят, что приведут его в порядок в течение нескольких дней, и повода для беспокойства нет. Но это стало известно слишком поздно, чтобы можно было сделать изменения в программе. Так что, придется продолжать без него.

По залу пронесся шорох. Ведущий сел на своё место и обратился к залу: - Естественный вопрос: кого будем интервьюировать? Есть ли среди вас кто-нибудь, достаточно известный широкой публике? – Все молчали, пока тихий голос не произнёс: - Кроме вас – никого. – Хорошая мысль: интервьюировать самого себя! - засмеялся ведущий. – Надо будет попробовать. Но не мне, а кому-нибудь из наших юмористов. А сейчас мне не остаётся ничего другого, как обьявить измененное название нашего шоу на сегодняшний вечер: ИНТЕРВЬЮ С НЕЗНАМЕНИТОСТЬЮ!!!

Зал нерешительно зааплодировал, а ведущий продолжал: - Сомневаетесь, будет ли интересно? Ну, закидаете меня тогда тухлыми помидорами. Не взяли с собой? Тогда затопаете меня ногами, освистаете, что-ли. Теперь, выбрать я должен был бы кого-то из вас, и так как я не знаком ни с кем, пришлось бы тыкать наудачу, и кто-то бы засмущался, кто-то отказался, а время идет. И я решил сделать этот выбор заранее, в аэропорту, где я три часа назад безуспешно встречал великого артиста. Я этого человека совершенно не знаю, даже имени, просто попросил его придти сюда к нам. Так всё было? – обратился он ко мне. – Так, - отозвался я с места, - но вы не сказали, что вы собираетесь со мной делать, иначе я бы отказался. – Потому и не сказал, - отозвался ведущий под смех публики. – Прошу прощения, но – уж раз попались, поднимайтесь сюда ко мне.

Делать было нечего, и я очутился на виду у всей... страны? Боже, какой ужас! Ведущий, понимая мое смятение, незаметно подмигнул мне и обратился к залу: - Ну, вы все, конечно, думаете об одном и том же: дурачат нас, договорились. Тогда я спрошу вас: знает ли кто-нибудь этого человека. Никто? Тогда, если мы с ним договорились, кем бы он должен быть? Наверно, артистом или литератором, причем, заметьте - незнаменитым, и подготовиться с ним всего за полтора часа было бы невозможно. Но мы все-таки проверим, ведь нас видят миллионы. Уважаемые работники искусств! Вглядитесь внимательно в этого человека, и если кто-нибудь знает его как артиста или литератора, позвоните нам сразу. Номер телефона на экране.

Ведущий замолчал. Телефон тоже молчал. Чувствовалось, что зал успокаивается. Полегчало и мне. Во мне проснулись любопытство и азарт. - Тогда начнем, - сказал ведущий, поворачиваясь ко мне.

Далее я привожу дословный репортаж, сделанный по студийной видеозаписи. Буква В ознвчает «ведущий», буква Я – это я, буква З – некто из зала.

В: Как ваше имя?

Я: Никак.

В: Эээ, старые детские штучки. Теперь вы ожидаете, что я спрошу, как зовут вашего папу, и вы опять ответите...

Я: Нет-нет, я совершенно серьёзно. У меня нет имени. Оно есть у знаменитостей, они его создают, раскручивают, докручивают ...

В: Ах, вот вы как... Поставлю вопрос по-другому: как к вам обращается жена?

Я: Любимый.

В: А сестра?

Я: Братишка.

В: Крепкий вы орешек. Чувствую, дальше продолжать допрос бессмысленно. Но кое-что мы выудили. Так и запишем: имя – Братишка.

Я: Дааа...тут вы меня подловили. Как в игре «да и нет не говорите». Ну ладно, больше не буду. Спрашивайте, что хотите.

В: Какая у вас специальность?

Я: Я инженер. (В зале раздались лёгкие смешки, я повернулся к публике и с деланной улыбкой несколько раз благодарственно кивнул. Мне зааплодировали). Вот видите, г-н Ведущий, я был откровенен, но все, видно, знают анекдот про учительницу... и вообще...

В: А в какой области вы работаете?

Я: Я специалист по канализации. (Смешков на этот раз не было, но было видно, что многие еле сдерживаются, а тихий голос произнёс: - Отстой...)

Я: Совершенно верно. Отстойники применяются...

В: Я думаю, не надо провоцировать специалиста вдаваться в детали его работы, хотя всё это очень интересно, всё скрыто под землей, но если представить себе, что всё это на поверхности,... что? ...нет, не у нас, конечно, а, скажем, в Париже XVI века. Так давайте поблагодарим нашего гостя... (Его последние слова потонули в аплодисментах, но улыбаться мне совсем не хотелось). Я вижу, девушка в первом ряду хочет задать вопрос, пожалуйста.

З: Скажите, а почему вы выбрали именно эту специальность?

Я: Совершенно случайно. Я вообще-то собирался быть актером, у меня были способности подражать, изображать. Вот я, например, сейчас пройду пару шагов туда-обратно, узнайте, кто это. (Зал одобрительно захохотал). Правильно! Вы ведь на меня не обиделись, г-н Ведущий?

З: Я так и знала, что нас разыгрывают!

Я: Нет, подождите, я еще не закончил. Так вот той весной у нас в городе снимали кино, вернее, отдельные сцены, и, конечно, я всегда там, где они, жадно наблюдаю. Сцена на набережной, у парапета она, стройная, в белом платье, задумчиво смотрит на море. Появляется он, хорошо наглаженный и причесанный, с букетом роз и широкой улыбкой, подходит вплотную к ней. - Стоп-стоп-стоп! - кричит режиссер. – Регина, не надо так сильно опираться на парапет, встаньте прямее, правую руку свободно на парапет. Вы смотрите на море, но вы знаете, что он вот-вот должен подойти, вы волнутесь, но не слишком откровенно. Гриневич, а вы не прите на неё как танк и спрячьте три четверти своей улыбки. Пока вы еще не знаете, как она вас встретит, понятно? Давайте сначала!

В: Интересное кино...

Я: Подождите, я еще не закончил. И так они повторяют много раз, потом режиссер учит Регину, как нюхать розы, потом начинают снимать дубли. И тут Регина срывается: - Не могууу больше нюхать розы! – А дело в том, что накануне в районе прорвало канализацию, и ароматный поток стекал в море совсем недалеко от съемочной площадки. А перейти на другое место они, оказывается, не могли, в других местах пейзаж не тот.

В: И вправду интересное кино...

Я: Канализацию через два дня отремонтировали, но на съемки я больше не ходил. Как-то так связалось это всё вместе - режиссер-кукловод, актеры-куклы, розы необычного запаха – что в актеры мне расхотелось. А вот призвать к порядку канализацию, чтоб текла там, где ей положено – это показалось мне достойным делом.

(В зале воцарилась тишина, молчал и ведущий. Наконец, кто-то тихо произнес: - Браво!)

Я: Спасибо. Мне кажется, сейчас подходящий момент закончить интервью с незнаменитостью. Что там дальше по сценарию? Личная жизнь, увлечения, награды, признание? Я мог бы рассказать кое-что небезынтересное на любую из этих тем, но все эти рассказы от моего лица не взволнуют аудиторию. Почему? Потому что у меня нет лица, так же, как и имени. Лицо – главнейший атрибут знаменитости, именно его узнают, именно его любят. Мало кто понимает, в какие шахматы играет чемпион мира, или какую партитуру исполняет известный дирижер, или как соображает голова великого футболиста в плотной толпе маек и ног. Но лицо знают все и обожают его. Поэтому у меня такое предложение: вернуться к первоначальной программе вечера, а именно – ИНТЕРВЬЮ СО ЗНАМЕНИТОСТЬЮ!!! (Эти слова я произнес, явно подражая Ведущему, чем вызвал улыбки в зале. Но все молчали, включая ведущего. Тогда я продолжил) Как уже было сказано, единственной знаменитостью является г-н Ведущий, вот его мы и будем интервьюировать.

В: И кто же этот «мы»?

Я: Я. Вы мой должник, хитростью заманивший меня на сцену. И теперь извольте платить.

В: Ну что ж, семь бед – один ответ. Валяйте. То есть, начинайте!

Я: Итак, у нас в студии знаменитый шоумен...(долгие аплодисменты)..., но сегодня в необычной для него роли ответчика. Вопрос первый: как вы себя чувствуете?

В: Я уже сказал: семь бед – один ответ. Руководство канала сейчас как на иголках и наверняка обсуждает каким образом меня казнить за всё это безобразие.

Я: Не посмеют! (Я поднял глаза к потолку и повысил голос) Не посмеете! Во-первых, он не виноват в том, что великий артист заболел. Во-вторых, чем бы вы заполнили этот час? Извинениями, а потом чумными клипами или старым фильмом? Спросим зал: вы бы хотели этого? (В зале шум, возгласы –Нееет! Нееет!) Вам, господа, повезло, что у вас на канале работает такая необыкновенная творческая личность. Он не спасовал перед обстоятельствами и нашел нестандартный выход. Просто ему не повезло, что наткнулся на ассенизатора...

З: Нет, всё-таки нас разыгрывают!

Здесь я прерываю репортаж и расскажу концовку своими словами. После моей последней тирады ведущий повеселел, посмотрел на меня чуть ли не с нежностью и сказал:

- Спасибо тебе. Садись рядом, - и затем, обращаясь к залу, - я, пожалуй, действительно проведу самоинтервью, т.е. попросту расскажу вам о себе.

Выходили мы вместе. У выхода нас ожидала большая группа людей, жаждавших автографа. Я скромно отошел в сторону, но несколько человек последовали за мной, протягивая блокноты. После некоторого колебания я начертал на всех «Братишка».

Расставаясь, Ведущий спросил: - Так как, всё-таки, тебя зовут? – Никак, - ответил я шутливо. – Но если действительно захочешь узнать, то на проходной я предъявлял свой паспорт.

Иосиф Бененсон

Ноябрь 2010

Голубой лярд

Трагедия в 1 действии

Действующие лица:

Милий Велюров – известный писатель
Владислав Серокин – известный писатель
Прохожий с собачкой

Действие происходит на бульваре в центре большого города. Велюров сидит на скамейке, иногда смотрит по сторонам и потом стучит по клавиатуре ноутбука. Появляется Серокин.

Серокин: (подходя к Велюрову и протягивая ему руку) Здравствуй, Миля! Я вижу, работаешь, что называется, на ходу...
Велюров: (привставая, пожимает протянутую руку) Привет, Влад! Давненько мы с тобой не виделись...
Серокин: (садится рядом) Да уж. Всё как-то на расстоянии...
Велюров: (улыбаясь) Добавь: и к тому же бессловесно...
Серокин: (тоже улыбаясь) Уж да уж. Чувствуем мы как-то друг друга.
Велюров: Что да – то да. Но вот почему ты вдруг захотел со мной прямо-таки увидеться - догадаться пока не могу. Не думаю, что хочешь попросить денег взаймы.
Серокин: Подожди, всё объясню. Но сначала хочу поблагодарить тебя.
Велюров: Это еще за что?
Серокин: За моих «опричников».
Велюров: То есть?
Серокин: Был у меня такой период - не знал о чем писать дальше. А тут ты подоспел со своим (поёт на мотив Интернационала) «это есть наш последний и решительный шанс», и там в конце насчет диктатуры. Круто! Этого для меня было достаточно. Дальше, сам знаешь, дело техники.
Велюров: Ну тогда и я должен тебя поблагодарить. Ты своим «голубым салом» такую дыру в моем сердце проел, что я только и думал о том, как же с этим всеохватным говноедством бороться, и вот - решился на этот «последний и решительный шанс». Так говоришь – понравился он тебе?
Серокин: Понравился... Есть, конечно, пара вопросов. Скажи, отчего ты так гомосексуалистов ненавидишь? Не знай я тебя, мог бы грешным делом подумать, что ты и сам такой, хотя бы частично. Это как самые громкие антисемиты – те, у которых кто-то в предках еврей.
Велюров: (смеётся) Да это я так, для аромата добавляю.
Серокин: (тоже смеётся) А то правда, если тебя этот вопрос действительно беспокоит, то просто подумай: а что такое самоудовлетворение? (А этим, между прочим, все, даже и святые отцы-целибатники не брезгуют). А это есть не что иное как автогомосексуализм. (Оба долго смеются).
Велюров: Давно так не смеялся. Расскажи еще что-нибудь про меня!
Серокин: Пожалуйста. Дочитал я твой «последний и решительный шанс» до конца и думаю: ну всё, Миля сейчас на коня, шашку наголо и вперед, за власть Диктатора! За Святую Реформацию!
Велюров: (хохочет, толкает Серокина в бок) Погоди, дай отсмеяться...
Серокин: Между прочим, ты по Владимиру Ильичу иногда прохаживаешься, а ведь был он писатель посильнее нас с тобой, и всё как написал - так и сделал: всех раздел и всех поимел. Ты тоже сумел всех раздеть, но... впендюривать не стал. Хотя удовольствие и получил. Это называется эксгибиционизм.
Велюров: (перествая смеяться) Да, это всё смешно. Но давай ближе к делу: зачем же я тебе понадобился?
Серокин: (делает паузу, потом смотрит Велюрову прямо в глаза) Скажи, где ты достаешь голубое сало?
Велюров: (оцепенел, потом отворачивается, опуская голову) Ты о чем?
Серокин: О том самом.
Велюров: Да будет тебе, это ж ты сам всё и выдумал, не надо меня дурачить.
Серокин: Колись, говорю!

В этот момент на аллее появляется Прохожий с собачкой. Поравнявшись со скамейкой, собачка приседает и оставляет на дорожке небольшую кучку. Оба двигаются дальше.

Велюров: Влад, это по твоей части.
Серокин: (достает из кармана пластиковый пакет, размахивает им и кричит) Господин собаковод, у меня для вас кое-что есть!

Прохожий возвращается, молча убирает экскременты и быстро удаляется.

Серокин: Собачьим дерьмом я не увлекаюсь. А пакет? Остался от завтрака. Так ты не ответил на мой вопрос.
Велюров: Влад, ответь ты мне сначала, но только честно, это для меня очень важно: кто тебе об этом сказал?
Серокин: Никто, Миля, никто. Я сам тебя вычислил. Не веришь? Так вот слушай. Читаю это я твой «последний и решительный шанс» и думаю: да у Мили прямо как голубое сало завязалось. А до того, знаю, тебе своего, нутряного и не надо было, ты всё ездил туда-сюда, работы менял. В общем, снаружи получал всё творческое питание. Ну хорошо, читаю дальше и вдруг стоп: что такое, кончилось голубое сало! Это когда ты про диктатуру и реформацию пошел. Ну сало, конечно, это всё смех смехом, а все-таки что произошло? И тут стали мне в голову похожие случаи приходить. Лев Толстой так хорошо по писательской части трудился, а потом вдруг православный столп отечества стал рубить вдоль и поперек. Или Солженицын, сам помнишь, как было: вернулся в Россию и стал всем объяснять, как надо её переделывать. А ведь у них-то наверняка было бы голубое сало, если б таковое существовало в природе. И однажды, когда оно у них иссякало... И я опять подумал о тебе, Миля, и тут мне вдруг стало страшно. Значит, это вовсе не фантазия?
Велюров: (изумленно) Влад, ты...ты гений. У меня действительно тогда кончилось сало.
Серокин: Не нутряное же?
Велюров: Нутряное... Только не моё.
Серокин: Ага... Так вот и скажи, где берешь.
Велюров: А зачем тебе?
Серокин: За тем же, зачем и тебе.
Велюров: Влад, ты и так хорош! Умоляю тебя, давай не будем об этом.
Серокин: Раз уж ты признался, я не отстану. Всё равно выслежу тебя.
Велюров: (долго и пристально смотрит на Серокина) Ну как хочешь, я тебя предупредил. Слушай. Это твое голубое сало - занозило оно мое сознание, и стал я мечтать о нём, хотя, ты прав – и не особенно оно мне было нужно. И стал я ходить по рынкам и спрашивать о нём, как бы в шутку, и отказывали мне тоже шутливо, хотя иногда и всерьез. Один здоровенный детина, поинтересовавшись, сколько могу заплатить, предложил взамен достать голубой крови. В общем, нет и нет. Но я продолжал искать, и однажды один смуглый, не знаю кто, думаю, из Средней Азии, стал меня расспрашивать: а что это, и зачем это. Я ему кое-как объяснил, дескать, для стимулирования творчества. Он внимательно выслушал и сказал, что сейчас у него такого нет, но месяца через два может быть. Через два месяца он действительно опять появился на рынке и, увидев меня, заулыбался. Открыл боченок и говорит: вот оно твоё голубое сало, попробуй, не отравишься, и в доказательство окунает туда палец и облизывает его. Я тоже окунул палец, достаю – мягкое такое, как лярд, знаешь, свиное сало такое. Отец мне рассказывал, во время войны американцы такое в Россию завозили, в порядке помощи. Попробовал – вкусное. И голубое. Спрашиваю осторожно: кого-то пришлось убить? Не без этого, отвечает, и заметив мой испуг, добавляет: да не человека. Свинью. Сам-то я её не ем, но для тебя сделал. Тут я возмутился: что ж ты мне тут впариваешь! А свинья-то непростая, говорит он. Я её последний месяц свежими маковыми стеблями и головками откармливал...
Серокин: (в задумчивости) Вона... И как ты это сало потреблял?
Велюров: А как отец рассказывал: мазал на черный хлеб и слегка подсаливал.
Серокин: И помогало?
Велюров: Хха! Да ты ж сам мне комплимент сделал, забыл?
Серокин: Верно. А что было дальше?
Велюров: Купил я литровую банку, на пробу. Начал работать, чувствую – пошло дело, как на крыльях. Поглядываю, как в банке убавляется – эх, думаю, может не хватить до конца, и вообще надо всё забрать. Я с утра на рынок, а на том месте милиция разбирается, убили, оказывается, ночью моего благодетеля. Бритоголовые, тырдын-тырды... Так и не хватило мне немного до конца, как ты и догадался.
Серокин: Ну а сам-то ты не заметил, что что-то не так?
Велюров: Не знаю, Влад, видимо, заметил, но сделать ничего не мог. Странно это, но видишь – не я первый...

На другом конце аллеи появляется теперь уже знакомый Прохожий с собачкой. Не глядя на сидящих на скамейке, он быстро проходит мимо. Велюров и Сорокин молча провожают его взглядом.

Серокин: Теперь, наверно, не можешь жить без голубого сала?
Велюров: А я и не собираюсь.
Серокин: Неужели решил наладить своё производство? На даче, небось?
Велюров: Догадливый ты очень, Влад. И потому – ты уж извини – оставить тебя в живых я не могу.

Оба мгновенно выхватывают пистолеты и одновременно стреляют друг в друга. Оба остаются неподвижно сидеть на скамейке, прислонившись друг к другу.

Занавес

Иосиф Бененсон
Ноябрь 2009 г.