Туалетная бумага

Туалетной бумагой пользуется добрая половина обитателей нашей планеты, независимо от расы, возраста, политических убеждений и прочей подобной атрибутики. Многие, однако, не пользуются ею по причине религиозных убеждений, но чаще оттого, что купить её, к сожалению, просто негде или не на что. К этой последней группе не так уж давно принадлежал и я: даже в Москве туалетная бумага в рулонах стала входить в обиход только к середине восьмидесятых годов прошлого века.

А чем же мы пользовались до того? Несмотря на то, что типографская краска содержала много свинца (о чем, в общем-то, никто и не думал), предпочтение отдавалось газетам, бумага которых быля мягче канцелярской или оберточной бумаги. Литературные и общественно-политические журналы тоже шли в дело. В аккуратных домах газету нарезали на аккуратные квадраты и помещали в настенные ящички или холщевые карманы. В общественных туалетах, например на предприятиях или на станциях, часто можно было видеть просто вбитый в стенку гвоздь, на который добросердечные люди иногда накалывали излишки имевшейся у них бумаги. На эту тему у меня сохранилось одно яркое воспоминание, которое и явилось сегодня импульсом к написанию этого рассказа: в одном таком туалете на гвоздь был наколот обрывок наждачной бумаги, самой крупнозернистой.

Тема газеты, как туалетной бумаги, нашла свое отражение и в поэзии того времени. Вы, наверно, помните серию стишков с обманной рифмой (если нет, то найдете в сети), где ожидаемая во второй строке параллельная и явно непристойная рифма неожиданно подменяется нерифмуемым словом, и все четверостишье достойно завершается в форме опоясной рифмы. Например:

Один влиятельный вассал

Весь графский замок...обошел,

Нигде уборной не нашел,

И в книгу жалоб написал.

Уборная здесь уже фигурирует, но газетная бумага появляется в другом куплете:

Иван Петрович издавна

Носил с собой кусок...газеты.

Ему была газета эта

Для просвещения нужна.

Последняя строка в те времена воспринималась не обязательно как юмор: параллельно с основным делом из случайного обрывка газеты иногда можно было вычитать что-то интересное и даже загадочное, потому что ни начала, ни конца.

Ну, а как же люди обходились, когда и газет не было? По этому вопросу в сети есть много чего, даже экскурсы в глубь веков. Поэтому я ограничусь лишь некоторыми запомнившимися мне шутками. Например, рассказывали, что в Сибири, в сильный мороз, выходили во двор обязательно вдвоем - один при этом держал в руках топор. Мой давнишний сотрудник, ветеран войны, рассказывал о бережливости и изобретательности немцев, которые вполне обходились трамвайным билетом: они складывали его пополам, потом еще пополам, и отрывали уголок, так что после распрямления билета в середине получалась дырочка, куда просовывался средний палец. В конце процесса билет аккуратно снимался с пальца, выполняя свою санитарную функцию.

В старом, очевидно, дореволюционном анекдоте рассказывалось о том, что даже баре испытывали трудности в связи с отсутствием санитарно–гигиенических материалов:

- Дунька!

- Чего, барыня?

- Перечидила молоко?

- Перечидила, барыня, перечидила!

- А через чего ты его перечидила?

- Через барынины портки, барыня!

- Дура! Ведь они же были за**атые!

- А я их, барыня, перевернула на другую сторону.

Я вполне допускаю, что все эти стишки и шуточки могут оскорбить лучшие эстетичекие вкусы некоторых читателей. И чтобы заслужить у них если и не прощение, то хотя бы снисхождение, я обращусь к помощи... все той же туалетной бумаги. Возьмите в руки рулончик, ощутите всю мягкость, теплоту и приятность этой бумаги. Она может быть и многослойной – настоящее чудо современной технологии. Она может быть и тисненой – настоящее произведение искусства. И раз познав ее, невозможно без нее мыслить свою дальнейшую жизнь. А если вспомнить столетней давности бессмертый гигиенический призыв Корнея Чуковского «Да здравствует мыло душистое, и полотенце пушистое, и зубной порошок, и густой гребешок!», то сегодня сюда – пусть и без рифмы - надо присоединить и туалетную бумагу. При этом, придуманное Чуковским имя Мойдодыр приобретет, быть может, и некоторый дополнительный смысл.

  

Иосиф Бененсон

22 июня 2013 г.

Как я ел аллигатора

Если вы читали мой рассказ «Катастрофа – это ещё не катастрофа», то, наверно, вспомните фотографию недостроенного стального резервуара. Вот такими, в основном, мы и занимались в первые годы моей работы в той фирме. Потом эта жила иссякла, но появилась новая, когда стали расчищать участок бывшего завода по производству ядерных материалов. После этого пошла мода на биотопливо, где каждый комплекс состоял из полутора десятков различных технологических резервуаров. В общем, были заняты. Но однажды настал день, когда - всё, заказов больше нет. Уволили всех, оставив минимум, чтобы только дожить до лучших дней.

Мне бы тоже не избежать печальной участи, но к этому моменту мы уже были подразделением большой фирмы, имевшей предприятия по всей стране. Начальник не хотел со мной расставаться, позвал к себе и говорит: - Не согласился бы ты поехать на три месяца в Хьюстон? Там большой завод, много заказов, они согласны тебя принять. У них, правда, там всё делают по-другому, но, я думаю, ты справишься. А вернёшься, глядишь, и у нас работа появится.

Хьюстон – город с мировой известностью благодаря своей нефти, нефтеперегонным заводам и Космическому Центру NASA. В даунтауне красивые небоскребы, соединенные системой подземных переходов, в которых можно и поесть, и что-то купить. Поэтому на улицах малолюдно, но можно встретить, например, такого контрабасиста: 

Если поехать на север, по направлению к Далласу, то у дороги можно увидеть торговую линию с фасадом в квази-венецианском стиле, где на первом этаже магазины, а на втором – офисы всевозможных мелких фирм.

Если же проехать еще чуть подальше, то справа вырастет гигантская фигура самого Сэма Хьюстона, который и при жизни был гигантской фигурой в истории Соединенных Штатов.

Первая неделя на работе оказалась напряженной, потому что действительно всё там было по-другому. Но потом дело пошло, группа была довольна результатами моей работы, а я был доволен группой, так как в течение первой недели все с готовностью мне помогали. Утром последего дня третьего месяца мне объявили, что в обеденный перерыв пойдем в ресторан: мне устроят проводы, как и положено.

Заказ был сделан заранее, мы уселись за стол, и только тут мне, словно бы невзначай, сообщили, что будем есть аллигатора, пожаренного в манере cajun (кэйджн). Проследив за выражением моего лица, меня тут же спросили, ел ли я когда-нибудь аллигатора. Пришлось признаться, что нет. В этот момент тарелки уже появились перед нами, и меня стали приободрять перед приемом первого наколотого на вилку куска.

Аллигатор страшен в природе, а на вкус оказался необыкновенно нежным и ароматным, последнее – видимо, не без помощи многочисленных ингредиентов кэйджн. В общем, съел я его с удовольствием, мне поаплодировали и после этого вручили на память вот это:

Там написано, что я награждаюсь почетной кэйджн-грамотой за проявленную храбрость при поедании аллигатора (gator - это принятое сокращение от alligator). И подписи начальника и всех сотрудников группы. Вернувшись домой, я потом некоторое время переписывался с этими отличными ребятами.

Сегодня, посмотрев в сети, я выяснил, что при наличии большого желания и денег в Москве тоже можно попробовать аллигатора. Но это экзотика. А в Хьюстоне и других городах южных штатов это обычное блюдо в меню многих ресторанов. Аллигаторов здесь разводят на фермах, а можно на них и поохотиться, это разрешено.

Иосиф Бененсон

3 июня 2013 г.

Клуб любителей Родины

Объявление в рекламной газетке было коротким: записывайтесь в «Клуб любителей Родины», адрес, телефон. Свою Родину я любил, ну как же без этого? Но мыслить о себе, как о любителе Родины – это что, хобби что ли? – такое в голову не приходило. А вот кому-то пришло. Надо позвонить.

- Здравствуйте, прочитал ваше объявление. Что нужно для вступления в клуб?

- Напишете заявление, уплáтите вступительный взнос. Небольшой.

- Клятву надо произносить?

- Какую?

- Ну, что люблю Родину?

- Да нет, это и так ясно. Раз пришли – значит любите.

- Это хорошо. А что потом?

- Спустя некоторое время вам вручат нагрудный знак «Любитель Родины» и удостоверение на право его ношения.

- А это зачем?

- Вы же не только к нам будете приходить. И везде люди сразу будут видеть, с кем имеют дело. Никаких неприятных вопросов или упреков.

- Понятно. И чем вы занимаетесь?

- Мы устраиваем встречи членов клуба, где делимся опытом любви к Родине. Как вы понимаете, чувство это сложное, местами противоречивое, и мы пытаемся в этом разобраться. Наша задача – повышать уровень любви к Родине, но не наоборот.

- Но ведь есть факторы, которые раздражают людей, вызывают у них чувство неудовлетворенности, а это не способствует... Обсуждаете ли вы, как устранять эти факторы?

- Нет, это задача властных структур.

- Тогда к чему же всё это?

- Поначалу все недоумевают. Могу удивить вас еще больше: у нас не бывает дискуссий, споров, все просто говорят что-то по очереди, а другие спокойно слушают и учатся, как любить Родину, несмотря ни на что. Это укрепляет нервную систему, улучшает здоровье каждого и, следовательно, повышает человеческий потенциал нашей Родины.

Я слегка задохнулся, слушая все это, и не знал, что сказать, чувствуя только, что пора заканчивать. Наконец, я спросил:

- У вас, наверно, есть сайт клуба в интернете?

- Нет и не будет.

- Что так?

- На тему любви к Родине есть множество сайтов, все что-то друг другу доказывают, опровергают, кого-то винят, клянут. Но проку от этого никакого, а один лишь вред: здоровье этих людей, а также и тех, кто их читает, ухудшается.

- Наверно, вы правы.

- Спасибо, и ждем вас в нашем клубе.

Пожалуй, сходил бы я туда. Вот только от дома далековато, а годы мои уже немолодые.

Иосиф Бененсон

2 июня 2013 г.

Благословляю вас, леса...

Сегодня в Дамаске и вокруг идет война: многие не хотят долее терпеть нынешнего правителя, а тот не хочет уходить – ситуация более чем банальная в человеческой истории. А в начале VIII века Дамаск переживал мирные годы, будучи столицей халифата династии Омейядов. Несмотря на то, что правители были мусульманами, они терпимо относились к христианам, а некоторым из них даже поручали высокие государственные посты. Так, Иоанн Дамаскин (ударение на последнем слоге), имя которого хорошо известно всем христианским конфессиям, был министром по сбору налогов.

Иоанн был человеком творческим и оставил после себя такой фундаментальный труд, как «Точное изложение православной веры», написал ряд церковных проповедей и канонов. Но одна из его работ - «Три слова в защиту иконопочитания» - вызвала ярость православного короля соседней Византии, который в то время был приверженцем иконоборчества. Как гласит легенда (Википедия), король послал подложное письмо халифу, сообщая, что Иоанн будто бы предлагал ему помощь в завоевании Дамаска. Иоанн был отстранен от должности и наказан отсечением кисти правой руки, которая была вывешена на городской площади. Спустя некоторое время Иоанн получил отсеченную руку обратно и, затворившись у себя, приложил кисть к руке и стал молиться перед иконой Богородицы. Через некоторое время он заснул, а проснувшись обнаружил, что рука чудесным образом приросла. В благодарность за исцеление Иоанн приложил к иконе руку, сделанную из серебра, и новая икона получила потом название «Троеручица». Он написал также посвященное Богородице песнопение, и не удивительно, что Иоанн Дамаскин был причислен к лику святых.

Легенда, конечно, интересная, но Алексей Константинович Толстой не собирался использовать её при написании своей поэмы «Иоанн Дамаскин». Согласно более объективным источникам Иоанн сам отказался от своей высокой должности после введения арабского языка в качестве единственного государственного (до этого был еще и греческий). Но и это не устраивало Толстого, и он придумал свою легенду, выдвинув на первый план поэтический дар Иоанна и его стремление к свободе  творчества – тема, проходящая, сквозь всю русскую литературу. Иоанн умоляет халифа дать ему свободу, чтобы

... он мог в тиши лесной,

В глухой степи, в уединеньи,

Двора волнение забыть

И жизнь смиренно посвятить

Труду, молитве, песнопенью.

И далее:

Величье, пышность, власть и сила,

Все мне несносно, все постыло.

Иным призванием влеком,

Я не могу народом править:

Простым рожден я быть певцом,

Глаголом вольным бога славить!

Халиф в конце концов уступает, Иоанн отправляется в путь и поёт свою счастливую песнь:

Благословляю вас, леса, Долины, нивы, горы, воды! Благословляю я свободу И голубые небеса! И посох мой благословляю, И эту бедную суму, И степь от краю и до краю, И солнца свет, и ночи тьму,

И одинокую тропинку, По коей, нищий, я иду, И в поле каждую былинку, И в небе каждую звезду! О, если б мог всю жизнь смешать я, Всю душу вместе с вами слить! О, если б мог в свои объятья Я вас, враги, друзья и братья, И всю природу заключить!

Но не всё гладко в этой жизни. Иоанн приходит в монастырь, где его с восторгом приветствуют монахи, до которых уже дошла его слава. Однако, настоятель требует от Иоанна принять обет молчания, и тому придется провести много дней в тоске и печали. Закончится же всё хорошо, поможет Богородица.

Я вспомнил об этой истории, прогуливаясь на-днях по узкой тропе среди нескошенной травы, под голубым небом, по которому плыла стайка нежных перистых облаков. Я поймал себя на том, что напеваю «Благословляю вас, леса...», известный романс Чайковского, написанный как раз на эти стихи. Я знаю его давно, но в этот раз впервые сам почувствовал себя старцем (да так оно и есть), бредущим по тропе жизни, и слова эти шли словно бы из моей души.

Послушайте романс «Благословляю вас, леса» в прекрасном исполнении, и всего вам хорошего!

https://www.youtube.com/watch?v=ZvKrV_nA4Oo

Иосиф Бененсон

27 мая 2013 г.

Береженого и бог бережет

На плотинах гидроэлектростанций всегда присутствуют похожие на табуретку сооружения, и иногда можно заметить, как они медленно движутся вдоль плотины. Это козловые краны, служащие для подъема и опускания затворов. На фотографии, сделанной со стороны нижнего бьефа, то есть низкой воды, можно рассмотреть эти затворы (в виде больших плоских щитов), которые сейчас закрыты и остаются закрытыми бóльшую часть года.

 Собственно к работе гидростанции эти затворы отношения не имеют. Вода из верхнего бьефа по трубам поступает на роторы турбин, встроенных в тело плотины, а турбины приводят в действие электрогенераторы. Затворы же необходимы для того, чтобы сбрасывать излишние и опасные паводковые воды.

Рядом с рельсовым путем козлового крана обычно имеется и железнодорожный путь, используемый, чаще всего, для служебно-ремонтных целей. В конце плотины крановый путь заканчивается, а железнодорожный, естественно, идет дальше по земле, соединяясь где-то с местной сетью железных дорог. Такова в общих чертах картина места, где произошло событие, о котором я собираюсь рассказать.

Я тогда работал в институте грузоподъемных машин, и мне довелось участвовать в испытаниях плотинного козлового крана на Куйбышевской (ныне – Жигулевской) ГЭС. У нас была передвижная лаборатория - небольшой автобус типа ПАЗ, в котором размещались приборы, оборудование, а также несколько сидений для персонала. На этом автобусе мы и прибыли на ГЭС и потом каждое утро ездили на работу - из гостиницы на плотину, а к вечеру – обратно. Чтобы въехать на плотину к нашему крану, надо было пересечь тот самый железнодорожный путь. В целях безопасности дорогу здесь преграждал простой шлагбаум, обычно запертый на висячий замок. Утром охранник пропускал нас через шлагбаум и запирал его за нами, а вечером выпускал обратно.

Водителем автобуса был Петя Грачев, серьезный, непьющий мужчина лет пятидесяти. Он был трудолюбив и аккуратен, хорошо следил за автобусом, сам делал весь текущий ремонт, и был предельно осторожен на дорогах: достаточно сказать, что даже на шоссе, где в те времена порой не было видно ни одной машины ни спереди, ни сзади, он никогда не ездил быстрее пятидесяти километров в час. Этим он выводил из себя ехавших с ним сотрудников, которые нет-нет да и призывали его прибавить газку, но он бывал непоколебим. А на подъемах, когда мотор урчал сильнее, Петя по-детски подпевал ему, подражая его звуку и как бы помогая, и не обращал внимания на добродушные усмешки товарищей. И никогда с Петей не случалось никаких дорожных происшествий, воистину – береженого и бог бережет. В этой поговорке «береженый» означает «осторожный, осмотрительный», и роль бога здесь выглядит не основной, а скорее дополнительной к заботе самого человека о собственной безопасности.

В один из дней, закончив работу, мы заняли свои места в автобусе и, подъехав к шлагбауму, остановились перед железнодорожным путем. Охранника поблизости не было, оказалось, он довольно далеко от нас; услышав Петины сигналы, он медленно пошел в нашу сторону. Тем временем кто-то рассказал анекдот, потом другой, потом вспомнили одного бывшего сотрудника по фамилии Гринёв, который не выговаривал звук «р», и его телефонные разговоры часто начинались так: --Здгавствуйте, с вами говогит Ггинёв. Не понятно? Пгоизношу по буквам: Ггигогий, Гаиса,...  Автобус наполнился хохотом. Петя, не принимавший участия в рассказах, развернулся назад и сдержанно улыбался самым удачным шуткам. Никто и не заметил, как охранник оказался рядом, снял замок, и мы увидели только, что шлагбаум пошел вверх. Петя завел мотор, автобус медленно переехал через путь, и почти тут же позади автобуса раздалось чух-чух-чух-чух... Прошел паровоз, один, без вагонов..

Автобус стоял, все оцепенели, и сколько это длилось – неизвестно. Охранних молча ожидал, опустив глаза; он не мог видеть паровоз, путь с той стороны ему загораживало длинное здание. Машинист же наверняка не смотрел вперед – здесь обычно никого не бывало, да и выскочили мы на путь совершенно неожиданно. Паровоз могли бы увидеть мы сами, кто-то из нас, но облако хохота оказалось непроницаемым.

В гостиницу мы вернулись в полном молчании, и ни завтра, ни послезавтра, и вообще никогда друг с другом на эту тему не разговаривали, хотя и виделись почти каждый день. Да и что говорить? Родились второй раз, как сказал бы художественный писатель? Да нет, просто не умерли и продолжали жить дальше, хотя и не береглись мы тогда, в те минуты. А помог ли нам бог, несмотря на нашу беспечность, или оно само так получилось, определить невозможно. Для меня такой вопрос был не нов, потому что в похожей ситуации я уже побывал, когда мне еще не было шести лет.

Весна 1941 года была тревожной: ходили упорные слухи о предстоящей войне. По радио постоянно звучали песни типа «...Мы мирные люди, но наш бронепоезд...», «Если завтра война», а в свежем фильме «Тимур и его команда» дядя Тимура с военным эшелоном отправлялся вроде как бы и на войну. Населению в Москве раздавали противогазы, у нас дома было штуки три, а после войны мальчишки резали резину масок на рогатки. Отец обычно отправлял меня с мамой и маленькой сестрой на лето к своим родителям в деревню, в Белоруссию, но в этот раз он никак не мог достать билеты - повидимому, количество поездов в связи с приготовлениями к войне было сокращено.

Наконец, он вернулся с работы радостный: есть билет! И мы выехали на запад в ночь с двадцать первого на двадцать второе июня. Утром, когда поезд остановился на станции Орша, было объявлено, что началась война, и велено покинуть вагоны всем, кроме военных, следовавших в свои части. Сестре было полтора года, она еще спала; надо было собрать вещи, были и чемоданы, которые занесли в вагон провожавшие. Кого-то надо было попросить о помощи, но и другие пассажиры были в полу-паническом состоянии. Короче, поезд тронулся, мы поехали дальше и часа через три прибыли в Борисов. Оттуда до деревни было двадцать пять километров по шоссе.

На станции нас встречали борисовские родственники отца, успевшие получить две телеграммы. В первой было – встречайте, во второй – немедленно отправляйте обратно. Но касса билетов уже никому не выдавала, строгий приказ. Тогда мама с двумя детьми на руках и со слезами на глазах вошла к начальнику станции, показала билет, по которому она только что приехала, объяснила своё отчаянное положение - ехать в деревню навстречу фронту нельзя – и над нами сжалились, втиснув в битком набитый поезд из Минска. Мы благополучно проехали по мосту через Березину, а спустя два часа его разбомбила вражеская авиация.

В конце июня немцы были уже в деревне, где мы собирались провести лето, а в августе мои дед и бабушка были расстреляны на краю рва, который сами перед этим и вырыли. Их имена упомянуты в самом конце вот этой короткой заметки: http://rpp.nm.ru/pamiat/pamiat6.html . Все борисовские родственники отца также погибли. Только одна из них, Дина Бененсон, догадалась и сумела уйти в партизаны, провоевала до дня освобождения, и после войны приезжала к нам, украшенная орденами и медалями.

Как видим, обе случившиеся со мной истории идентичны не только в отношении счастливого (для меня) конца, но и в смысле неприменимости к ним пословицы «береженого и бог бережет», поскольку участвовавшие в них группы людей не проявили должной осторожности, осмотрительности. Я задаю себе вопрос: о чем думал мой отец, отправлявший нас к себе на родину, от которой до германской границы было всего каких-нибудь триста пятьдесят километров, и война уже висела в воздухе, и билеты на поезд почти не продавались? Почему против этого не возражала мать и жившие с нами её родители? Ответы я могу вообразить только такие: детям были нужны свежий воздух и свежее молоко, а их деду и бабушке - радость общения со внуками. И во время Первой Мировой войны там уже побывали немцы, постояли и ушли, не причинив никому вреда. И потом «от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней». Но все подобного рода ответы составляли лишь эмоциональное облако, которое оказалось непрозрачным для моих родителей. Просветить его могла бы информация о преследованиях евреев в Германии в предвоенные годы, и кое-кто в России такой информацией обладал. Но от населения её скрывали.

Как я уже говорил, ввиду того, что обе истории имели хороший конец, определить, помогал ли нам бог, несмотря на нашу беспечность, или же оно само так получилось, определить невозможно. Но возникает мысль исследовать волю божью в случае трагического конца. Обычно в таком случае задают вопрос «за что?», подразумевая при этом некий божий план. И если наказана сразу группа людей, значит надо искать что-то общее между ними; это и будет ответом на вопрос «за что?».

Такую идею реализовал американский писатель Торнтон Уайлдер в своем романе «Мост короля Людовика Святого». В двух словах: монах, ставший свидетелем обрушения старинного и казавшегося вечным пешеходного моста, решил исследовать персоналии и судьбы пяти погибших при этом и ничем между собой не связанных людей. Но лучше прочитайте одну страничку вот здесь, это интересно: http://www.many-books.org/auth/2086/book/26400/uaylder_tornton/most_korolya_lyudovika_svyatogo/read

Потратив уйму времени и энергии, монах так и не получил ответа на свой вопрос. Что и понятно: бог, если он есть, совершенно не интересуется делами людскими. Иначе всё на земле было бы по-другому.

Иосиф Бененсон

4 мая 2013 г.

Техника безопасности в универе

Для человека молодого в названии этого рассказа нет ничего странного. Человек постарше может слегка запнуться на слове «универ», но, скорей всего, и он уже знает, что «универ» - это университет, так же как «преп» - это преподаватель, а «комп» - компьютер. Человек постарше знает также, что девяносто пять процентов сегодняшних универов – это то же самое, что в его время называлось более скромным термином «институт». И раз так, то и сегодня во многих универах, как раньше в институтах, изучают дисциплину под названием «Техника безопасности», или, может быть, «Охрана труда», а то и «Охрана труда и окружающей среды».

В моё время дисциплина эта была, конечно, не такой сложной, как скажем, сопромат, про который говорили: сдал сопромат – можно жениться. Она представляла собой набор простых, и, в общем-то, разумных правил, как вести себя на производстве, на стройке, в лаборатории, при пожаре и так далее, чтобы не покалечиться самому и не навредить другим. Но сдача экзамена могла представлять неожиданные трудности, как это было, например, в институте, где я учился: преподаватель требовал отвечать на вопросы слово в слово, как он говорил на лекциях. Он читал один и тот же курс из года в год и знал его наизусть, и не дай бог, если вы просто поменяли местами два слова (что в русском языке допускается без изменения смысла) – он вас поправит, и пятерки уже не видать. И хотя некоторые его формулировки были великолепны (например, на вопрос, что есть пожар, следовало отвечать: пожар есть возгорание предметов, огню не предназначенных), выучить всё наизусть было мало кому под силу, и поэтому сам экзамен представлял для студента серьезную опасность: получишь тройку – лишишься стипендии, которая для многих была единственным источником существования.

Но раз есть опасность, должна быть и ...что? Правильно, техника безопасности. Когда подошло время нашему курсу сдавать экзамен, нас подробно просветили на этот счет товарищи с предыдущего курса:

1)      отвечать надо только по шпаргалкам, содержащим аккуратно записанный текст лекций;

2)      зачитывть текст надо без какой-либо отсебятины; как говорят, шаг вправо, шаг влево – расстрел;

3)      экзаменационные билеты каждый год одни и те же, то есть каждому номеру соответствуют определенные, не изменяющиеся вопросы;

4)      надо изготовить  по крайней мере два комплекта шпаргалок;

5)      в экзаменационной комнате обычно сидят и готовятся от четырех до шести человек; первыми заходят двое, тянут билеты, громко зачитывают их номера, садятся за стол и, вроде бы, начинают готовиться;

6)      те, кто за дверью, слышат номера, снабжают нужными шпаргалками следующих двух, которые, усевшись за стол для подготовки, передают их двум первым, а сами ждут своих шпаргалок.

Дальнейший процесс понятен, всё шло гладко и только однажды был небольшой сбой, когда рядом с преподавателем очутился один из наших отличников, который никогда не пользовался шпаргалками - сама мысль об этом была ему глубоко противна. Он долго не мог начать читать написанный не им текст, сильно покраснел, и на лице преподавателя выразилось недоумение. К счастью, припадок стыда на этом прекратился.

Вообще, шпаргалки – это хорошо известный элемент техники безопасности в универе. На них можно, конечно, и погореть, и поэтому они используются только в тех случаях, когда вероятность погореть без них ещё выше. Но в нашей группе был один большой артист этого дела, который сдавал по шпаргалкам все экзамены, и без единой осечки. Собственно, шпаргалок он не писал. Он ходил на лекции и аккуратно их записывал в тонкой школьной тетради в клетку, всего двенадцать листов, причем в один ряд клеток уписывал две строки мелким каллиграфическим почерком. Обычно, лекция занимала у него около половины страницы, и весь семестр, а иногда и весь курс по какому-либо предмету умещался в одной тетради. Все мы видели эти его тетрадки, видели, как на экзамене он умел быстрым движением вынимать их из бокового кармана пиджака и наощупь открывать нужную страницу, а потом незаметно списывать с колен или прямо со стола, прикрывая тетрадку рукавом.

Но к концу обучения, на пятом курсе, нас ожидал экзамен по главному предмету, как бы суммировавшему всё, что мы изучали до этого: «Проектирование судов» (в смысле – кораблей). И наши добросовестные «старорежимные» преподаватели считали своим долгом предотвратить любую попытку списывания. Экзамен проходил в большой лекционной аудитории, запускали туда сразу всю группу, которая рассаживалась ряда с чевертого и выше. Двое экзаменаторов располагались за столом у доски, и каждый опрашивал двух студентов, один из которых готовился и отвечал стоя у доски, а второй садился рядом с преподавателем, записывая ответы на маркированных листах бумаги. Преподаватели сидели чуть наискось, повернувшись друг к другу, и каждый всегда мог наблюдать за всеми четырьмя студентами.

Естественно, все сидящие в зале с нетерпением ожидали появления на сцене нашего Большого Артиста, и он не заставил себя долго ждать, выбрав место рядом с преподавателем. Несколько минут он внимательно читал свой билет, затем, услышав, что оба преподавателя обратились к стоявшим у доски, мгновенно достал тетрадку и положил её под чистые листы бумаги перед собой. Затем он сделал вид, что поправляет бумагу, засунув под неё ладони, и при этом сумел открыть нужную страницу. Дальше все было гениально просто: он положил один лист чистой бумаги над другим, оставив между ними зазор порядка одного миллиметра, и аккуратно перемещая оба листа вниз, начал спокойно списывать строку за строкой буквально под носом у преподавателя.

Прошло не так уж и много лет после окончания института, как я услышал, что наш артист уже стал доктором наук. И меня это совершенно не удивило, так же как и не удивляют сегодняшние разоблачения компилированных диссертаций высокопоставленных правительственных чиновников – это люди того же беспринципного и жульнического склада. Сегодня против них появились компьютерные программы для сличения текстов и скрупулезные блоггеры, создающие новый фронт техники безопасности - для защиты науки, образования, а также и морали. И дай бог им успехов.

Иосиф Бененсон

4 апреля 2013 г.

Картинки с выставки

- Вытащила-таки ты меня на эту выставку. Как это ты выразилась: для культурного окормления? Посмотрим, чем нас здесь накормят... Напитки я уже вижу, вон на том столике!

- Эти ноги - я знаю, с кого он рисовал. И грудь. Голову он ей отвернул назад, чтобы лица не узнать. Но если дела у него пойдут хорошо, он развернет её обратно.

- Смотри, кто здесь! Этот зря не приходит, нюх у него, или что-то поизвращеннее.

- Относительно стиля... М-да... Я бы сказал, что это панкреатизм с вкраплениями сурлежизмов.

- Ну, это пока еще не очень большое искусство, но если мы захотим, мы сделаем его таковым. Не впервой же?

- Да он, оказывается, еще и скульптор! Что, не он? Ах, это он, но скульптор не он?

 - Ты записывай, записывай названия картин, а я постараюсь запомнить, что на них. Завтра на семинаре всех удивим!

- Отличные краски, говоришь? Это я ему достал. Мадагаскарские. Нет, не безвозмездно, (переходит на шепот).

 - Он учился у самогó... А сам тоже здесь, вон он, посреди большой кучи!

- А я бы купил вот эту, в нашу гостиную. Дороговато, конечно, но может ты подойдешь к нему, улыбнешься, чтоб в рассрочку. Или ещё как?

- Нет, ты последи за этой публикой! Ведь никто ничего не понимает, только делают вид. Хочешь сказать, что без них я бы здесь осталась одна? А автора ты забыла?

- Вон та, молодая - ничего... Правда, она с матерью, но если ты мать возьмешь на себя, я бы попробовал.

- Охрана здесь – считай, никакая. Кабы знать, чего брать... Ладно, в следующий раз придем.

- И зачем я сюда приперся? Хожу один, как дурак. Все, что здесь нарисовано-написано - было уже сто раз. А может и двести. Наверно, у меня есть какая-то мысль, тайная от самого себя. Ну ты, признавайся: уж не надумал ли тайком от самого себя жениться и ходишь, высматриваешь какую-нибудь культурненькую, но чтобы и ...

- Не знаю, кому дочку отдать учить. Этот бы сейчас, наверно, взялся, в мошне у него пока пустовато. Вот только погляди, что он рисует! Как бы не испортил девочку. Гляжу на его творения – алголагнист он какой-то.

- Сюжет? Сюжета нет. Собственно, он, конечно, есть, но абсолютно сублимирован в квинтэссенцию вибрирующего колорита. Попробуйте войти в резонанс с этой вибрацией.

- Я с ним уже три года, а он все никак. Может, на этой выставке, наконец? А то меня всё зовет тут один, правда, не художник, автомастерскую держит. Как ты думаешь?

- Мама, я устала, пойдем отсюда!

Пойдем отсюда и мы. Выставка будет открыта еще два дня, так что, если чего не досмотрели, можно будет зайти, например, завтра.

Иосиф Бененсон

9 марта 2013 г.